Женщина коснулась рукой его члена, и горячая волна возбуждения прокатилась по телу Томаса. Он изо всей силы сжал руками смуглые бедра и услышал в ответ ее тихий смех с придыханием. Краем глаза он все еще следил за происходящим на телеэкране, но страсть уже почти целиком захватила его. Рванув на Мерседес белую форменную рубашку, так, что в стороны с треском полетели пуговицы, он закрыл глаза и принялся жадно целовать ее высокую грудь. Женщина склонилась над ним, закрывая его лицо своими густыми черными волосами, он почувствовал легкую боль в плече от укуса. Томас схватил Мерседес за волосы и запрокинул назад ее голову. Мерседес застонала и в ту же минуту почувствовала его внутри себя. Их любовные схватки всегда были похожи на борьбу, и ей это безумно нравилось. Он мял ее тело руками, терзал его, она делала вид, что отбивается от его сильных рук, извиваясь в его сильных объятиях, стонала от удовольствия, закусив губы. Возбуждение ее становилось все больше и больше, почти невыносимым. Уже почти теряя сознание от наслаждения, она слышала, как полетело на пол что-то тяжелое, может быть Настольная лампа. Его дыхание становилось все более учащенным и прерывистым, а мышцы – все более твердыми… Особенно твердой была та, которая больше всех волновала Мерседес. Момент блаженства был потрясающим, как всегда, Мерседес забылась от наслаждения. Тихо застыла на плече у Томаса. До чего же хорош этот чертов поляк. Жаль, что она не может разделить с ним супружескую постель.

В этот момент Ховански резко повернулся и грубо произнес:

– Мать твою!

Мерседес вздрогнула и в изумлении уставилась на любовника, который, окаменев, смотрел куда-то за ее спиной.

– …Твою мать! – повторил он и, почти оттолкнув ее, бросился к мониторам. – Что за черт?!

Тихо закипая гневом и обидой, Мерседес обернулась и увидела, как, полуголый, со спущенными до колен штанами, Томас Ховански подошел к одному из экранов и снова разразился бранью.